Он долго шел забытой в людской памяти дорогой. Он не знал, как нынче эпоха стоит под полузвездным небом и какая надвигается неумолимо навстречу в этом дикорастущем и незнакомом его бывшей охране лесу.
Что это за шевеление в темноте? Что за страшный вой как продолжение отражения тусклого лунного света, пробивающегося сквозь безжалостные ветви, не просто мертвые, а несущие в себе подобие жизни, и оттого еще более жуткие. Теперь уже не было даже намека на дорогу, а почва становилась все более рыхлой, пахло тиной и замогильной сыростью склепа. Налетел порыв ветра, незнакомого прежде, холодного, леденящего ветра, сковывающего последнюю живительную силу организма, не надеявшегося более ни на коварную почву, ни на покрытое могильными остовами туч и лунным огоньком тления небо.
Лес начинал свою страшную сказку осени, и мальчик осознал это теперь внятно. Понял он и то, что сказка эта будет расплатой за все его игры, когда-то сотворенные им с этой самой землей, с этим небом и этим воздухом. Как тогда, в глубоком бессознательном детстве, когда родными и знаковыми стали для него два слова - "Кровь и почва", так же и теперь снисходил на него замедленный апокалипсис. Снова эта немецкая речь, этот такой красивый в своем экстазе, но ровный и низкий чистый голос, прозванный когда-то где-то и кем-то готическим вокалом, вытягивал осеннюю ночную песнь темного леса, вел его к неведомой башне, стоящей в узле начал. Синдром "прекрасного далека" заблестел в его глазах, и с печатью отвращения вспомнил он прежнюю жизнь. И в самом деле вот идет он, маленький нефтяник, возомнивший себя Хранителем Черной Крови и горько поплатившийся за свою ошибку, идет в загадочном лесу, в незнакомом мире, в непонятном времени, попутно барахтаясь в грязи и дерьме. Похищенный какими-то темными эльфами в допотопном камуфляже, которые пожелали то ли присосаться к соблазнительно и развратно сверкающей трубе, то ли внедриться в местную элиту, то ли просто для научного изучения чуждой им социальной среды, он бежал от них, предварительно получив посредством шприца свою дозу "народной кровушки", как остроумно они выразились, и блуждал теперь сквозь неведомые проекции разных реальностей.
А этот нежный голос продолжал проникать сквозь все чакровые точки души, наполняя его собой, наполняя вселенской гармонией. Такие холодные, но чистые серебристые звоны акустических струн вместе с пением органа и флейты, малость синтезированной, но оттого не потерявшей лиричной экстатической сути, заставлял пропустить через себя каждый аккорд, и вскоре мир стал внутренним состоянием его, а он - частью этого мира. Песни менялись. Иногда звучал один чистый мужской голос, прозванный кем-то, потом его сменяли инструментальные клавишно-струнные номера. Атмосфера наполняла его, некая мистическая сюрреальная полузабытая атмосфера, напоминавшая завывания Dead Can Dance, а отчасти даже мрачные всхлипывания Диаманды Галас, смывая вокруг себя всю болотную плесень конъюнктурной готики и ХИМической голубизны, возвращая этому воздуху мидиевальную прелесть и тру-готическую чистоту.
Но стоило нажать волшебной музыке пережить свою последнюю секунду, стоило невидимой руке нажать stop, как замер и рассыпался хрустальный мир. Не стало ни Луны, ни лесной осенней сказки, ни проникновенного голоска с чистой мелодией, лежавшей когда-то в Начале. Остался грязный воняющий лес да хлипкая почва. Впереди хаосом завыла сирена. Наш герой незаметно пошел на зов, и вскоре был ослеплен вспышкой фар. Визг тормозов стал ответом на его ленинско-дорожный жест.
- Чего, совсем плохо, да? - прозвучал грубый людской голос водителя "Жигулей", окончательно вернув нефтяника в реальность.
- Ку-ку…, - мучительно выдавил он, пытаясь произнести свою фамилию.
- А, вот оно что, - сообразил смекалистый мужик, - о бабле потом поговорим. Куда тебя сейчас-то, бедолагу?
В ответ вице-президент крупной нефтяной структуры мрачно расставил руки, как будто готовясь к распятию, и всей глоткой своей попытался выдавить турбинообразное гудение.
- Понял, - снова проявил прямо-таки неместные зачатки интеллекта водитель и, посадив подвернувшегося клиента в машину, направился в сторону Москвы, а точнее, Внукова.
Нефтяник тем временем совсем уже адекватно оценил реальность. Видение испарилось из разрывающейся на части головы.
- Х -рру-сс-стальный мир! - ненавидяще процедил он. Но память, его больная исколотая память, надолго запомнит эти мгновения вечного кайфа, к которому всю жизнь стремится загадочная четвертая сущность. А пока организм его неумолимо постигал отходняк.